«Это была исповедь» — Бабкен Закарян о премьере «НеЕсенина» на фестивале «Арммоно»

В рамках 24-го Международного фестиваля моноспектаклей «Арммоно» состоялась премьера спектакля «НеЕсенин». Его автор и исполнитель Бабкен Закарян ответил на вопросы «Иравунк».

— На днях состоялась премьера моноспектакля «НеЕсенин» — какие ощущения сразу после выхода со сцены?

— После выхода со сцены было не ощущение, что я сыграл. Ощущение, что что-то внутри действительно сдвинулось и осталось там. Как будто часть себя, которая долго жила во мне, наконец получила некую форму и перестала меня изнутри разрывать. Стало тише. Не легче, а вот именно тише. В этой тишине как будто появилось понимание, что это был не показ, а необходимый разговор, который не мог не состояться.

— Можно ли назвать этот спектакль вашим возвращением после актёрского тайм-аута?

— Я не воспринимаю это как возвращение, потому что возвращаются туда, откуда уходили. Но я не актёр театра в классическом смысле. Если актёру нечего сказать — нечего ему делать на сцене. У меня это так. Поэтому это не возвращение. Я вышел на сцену, чтобы продолжить — и попрощаться с той версией себя, которая долгое время жила через романтику, надлом, хулиганство. Это был важный этап, но он закончился. Этот спектакль был способом попрощаться с тем «хулиганом», чтобы двигаться дальше — уже с другим языком, другим состоянием и другим уровнем.

— Что подтолкнуло вас взять паузу, и почему именно с этой работой вы решили вернуться?

— Пауза была не решением, а следствием. В какой-то момент я почувствовал: если продолжу в том же ритме, стану классическим актёром. А я не люблю повторяться и не буду — это самое страшное, и не только в актёрской деятельности, но и в драматургической. Это будет уже не про искусство, а про инерцию. Плюс есть некие необъективные вещи со стороны театральной среды, которые тоже влияют. Не всегда хочется говорить в пространстве, где тебя не слышат так, как хочешь этого ты. А эта работа появилась как необходимость — вот в чём азарт, вот в чём вся красота. Это точка, где я понял: если сейчас не сказать, значит уже никогда.

— «НеЕсенин» — это исповедь, внутренняя борьба или поединок?

— Скажу так. Поединок уже был. Если я вышел на сцену — значит, он был завершён. Это не борьба в процессе, это уже результат. Поэтому «НеЕсенин» — это скорее исповедь. Спокойная, местами болезненная, но честная. Это разговор с самим собой, попытка не подавить свою тень, а понять и принять, приручить, подружиться с ней. Потому что пока ты с ней воюешь — она сильнее тебя. А когда начинаешь с ней говорить, с этим образом, который внутри тебя, появляется шанс жить дальше без этого внутреннего разрыва.

— Почему вам важно говорить именно через «не»-Есенина, а не напрямую через образ поэта?

— Потому что долгое время всё, что я делал, воспринималось через призму Есенина. Даже когда это не имело к нему прямого отношения — люди слышали интонацию, видели настроение и сразу говорили: «А, как Есенин». Даже когда они не знали, что я пишу или являюсь поклонником Есенина, что-то из жизни своей я рассказывал — и все такие: «О, как Есенин». В какой-то момент я понял, что это начинает мне очень сильно мешать. «НеЕсенин» — это не отрицание, это дистанция от этого образа. Попытка сказать: да, это было рядом со мной, но это был я, а не Есенин. И возможно — это прощание с этим образом. Есенин в этом случае был моей тенью.

— Насколько этот спектакль личный — есть ли в нём Вы сами без масок?

— Он максимально личный — под кожей, в крови. Граница между сценой и жизнью там просто исчезла. Это было настолько личным, насколько вообще можно себе позволить. Сцена — это всегда форма, всегда дистанция, но в этом случае она была минимальной. Кто видел — тот поймёт. Там нет желания спрятаться за роль. Скорее наоборот — быть максимально открытым, даже если это не всегда удобно зрителю. Да, это я без привычных защит.

— Вы одновременно актёр и драматург — что в этой работе рождалось раньше: текст или сценическое ощущение?

— Для меня важнее сначала почувствовать. Сначала всегда появляется человек — персонаж, а не образ. Его взгляд на мир, его внутренняя боль, его ритм. И только потом из этого начинает рождаться слово, пространство вокруг него — мимика, тембр, движения. Текст — это следствие. В центре всегда должен быть человек. Поэтому я обожаю Чехова: он начинает с человека, с его философии, а потом уже подходит к форме. Для меня важнее не писать, а сначала почувствовать. Я говорю сейчас уже не только о «НеЕсенине» — я говорю как драматург и сценарист.

— Изменилась ли ваша актёрская энергия после паузы — по сравнению с тем, каким вы были раньше на сцене?

— В этом спектакле — да. Раньше было больше внешней энергии. Режиссёры, сколько бы ни говорили «не играй на зрителя», по форме всё выстраивают для зрителя — мизансцены, всё-всё-всё. Нужно захватить внимание, доказать, быть услышанным. Здесь это было не про это. Появилась тишина, точность, экономия. Я не играл. В кино говорят: на сцене играют, а перед камерой — существуют. В этот раз я существовал на этой маленькой сцене. И как ни странно — это дало более сильный эффект.

— Как реагировал зритель на премьеру — почувствовали ли вы диалог?

— Это было очень интересно. Даже с самыми близкими людьми, которые видели меня на сцене, — это был не диалог, это был монолог, где они выслушали и ушли в себя. Через день-два многие начали писать, звонить — переварив то, что увидели. Диалог начался только после. Иногда самый сильный диалог — это тишина в зале, когда понимаешь, что люди не отвлекаются, а уходят в мысли. Вот это шикарно. В этот раз была именно такая тишина — даже сквозь аплодисменты. Это было очень честно.

— Многие до сих пор боятся образа Есенина — его надлома, крайностей, внутренней тьмы. А для Вас он в «НеЕсенине» — это опасность, соблазн или способ честно поговорить о том, о чём обычно молчат?

— Я не боюсь Есенина. Скорее, я боюсь того, что меня постоянно с ним сравнивают. Он мой друг. Я спал у его могилы. Я годами говорил с ним в голове. И это привело к тому, что он стал моей тенью. Я просто не хочу, чтобы всё, что я делаю, считывалось через него. Поэтому я перехожу на более взрослый уровень хулиганства. Я не хочу, чтобы это создавало ощущение, будто я не имею права на собственный голос. «НеЕсенин» — это попытка вернуть свой голос. В этом спектакле на сцене больше меня, чем Есенина. Просто зрителю иногда проще узнавать знакомое, чем увидеть новое. Но те, кто действительно смотрел внимательно, — почувствовали.

Подпишитесь на нас также в Telegram։

Загрузите приложение Iravunk и всегда будьте в курсе событий: